26.01.2004

Смерть на Сансет-бульваре. Погиб Хельмут Ньютон



Великий фотограф ХХ века Хельмут Ньютон погиб в пятницу за рулем своего автомобиля в двух шагах от своего отеля "Шато Мормон" на Сансет-бульваре в Лос-Анджелесе.
       Его "Кадиллак" выехал из ворот паркинга, внезапно увеличил скорость, почти перелетел улицу и врезался в стену противоположного дома. Тяжелую машину смяло до лобового стекла. Люди видели, как фотографа с залитым кровью лицом увезли на скорой. В реанимации госпиталя Cedars Sinai он прожил лишь несколько минут.
       Хельмут Ньютон родился в 1920 году в Берлине, тогда он еще носил отцовское имя Neustaedter – Нойштадтер. Гитлер выбросил его вместе с семьей в большой мир, который сам мечтал завоевать. Ему это не удалось, а Ньютону мир покорился.
       В отличие от многих его коллег, Ньютон хорошо известен у нас, потому что его выставки не раз проходили в Москве. Первая состоялась еще во времена СССР, и нашим фотографам тогда повезло попасть сразу в его университеты. До сих пор одни ему следуют (что вполне плодотворно), другие – с ним борются (что совершенно бессмысленно). Так получилось, что и два последних его проекта оказались связаны с Россией: его ретроспективу выставили в Московском доме фотографии, его фотосессию заказал русский Vogue. Полагали, что это только начало, Ньютону было интересно работать с русскими, так что известие из Лос-Анджелеса потрясло многих.
       Хельмуту Ньютону было 83 года. Только три из них он провел в новом веке, и это были совсем не худшие его годы. Он успел подготовить огромную ретроспективу, триумфально стартовавшую в городе его детства Берлине. Он сам показал ее во многих странах и мог порадоваться тому, как и в зной, и в холод люди выстраиваются в очереди. В галереях и на аукционах его работы не знали инфляции. Одно движение его пальца приносило ему десятки тысяч долларов, а главное – он работал все лучше и лучше. Ему больше не надо было никому ничего доказывать, к нему обращались люди, которые знали его стиль, восхищались им и просили у него именно то, что он был рад им дать. Он был признан великим, и это ему страшно нравилось, потому что избавляло его от необходимости обосновывать свои гонорары, общаться с неинтересными персонажами и выполнять общественно полезные обязанности. Он экономил время и силы.
       При этом он не был живой мумией с просветленной улыбкой, перевозимой из страны в страну. Вместо того чтобы бороться за мир, стать послом доброй воли или врачом без границ, он пролетал над границами в первом классе с шампанским, коллекционировал сверхдорогие машины, торговался с заказчиками и галеристами и издевался, требуя, чтобы к самолету подали инвалидное кресло.
       Так и не присев в кресло, носился по городу с фотоаппаратом, сжав зубы, отрабатывал скупо отмеренные интервью, но не жалел времени на мастер-классы. Он отлично умел смотреть сквозь людей, но фокусировал свой взгляд в мгновение, если его что-то интересовало, и вспышки его внимания были ничуть не менее яркими, чем вспышки его флэша.
       Он был размеренно верен своим привычкам проводить зиму в самом знаменитом голливудском отеле. В Москве он носил майку с изображением "Шато Мормон" и рассказывал о своем любимом номере на Сансет-бульваре, том самом бульваре, к которому регулярно прикладывают руки голливудские звезды – все до единой его клиенты.
       Музеи уже спорят за его наследство, но победит, несомненно, Берлин, которому он простил изгнание и подарил свою коллекцию, прилюдно пообещав: "У нас с женой Джун нет детей, так что, когда мы отбросим коньки, вам отойдет и остальное".
       Чем старше он становился, тем больше ценил время, тем больше ненавидел медлительность ленивых официантов, цифровых камер и ручного сцепления. Тем больше любил скорость и автомобили.
       В 1971 он перенес первый инфаркт. С тех пор страдал сердцем, хотя и никогда этого не показывал. В пятницу в полдень ему могло стать плохо, и он рефлекторно втопил газ. Могло стать слишком хорошо, и он решил, что не стоит соперничать в преодолении старости и боли с бессмертной старухой Лени Рифеншталь, своей моделью и альтер эго.
       Как бы то ни было, последний сделанный им отпечаток на Сансет-бульваре второй день усыпан цветами.
    "Отличная жизнь, завидная смерть"

Ольга Свиблова, директор Московского дома фотографии
– Я только что получила от него письмо, а его уже нет. Но у меня нет ощущения трагизма. Отличная жизнь, завидная смерть.
Я ему во многом завидовала. Абсолютно четко ориентированный человек, он никогда не тратил время ни на людей, ни на ситуации, ни на съемки, которые лежали вне его вектора движения, и с возрастом это свойство у него только увеличивалось.
Стоит посмотреть на его собственные портреты последних лет. Мы увидим, что этот человек становился моложе и красивее с каждым десятилетием. Это был такой обратный эффект. И то же самое с его работами – Ньютон в 60 снимает лучше, чем Ньютон в 50, и Ньютон в 80 снимает лучше, чем Ньютон в 75.
Он не единственный из старых великих фотографов перешел в новый век, но он сумел стать главной культовой фигурой. Создателем нового мифа о женщине, и совсем не потому, что он снимал обнаженную натуру – обнаженную натуру кто только не снимал. Он очень правильно выстроил свои отношения с медиа и с миром искусства, потому что он был жесток, но никогда не капризен. Пока готовилась его выставка в Москве, мы очень много общались по телефону, он во все мелочи вникал сам. При этом был доброжелателен и конструктивен, переговоры шли легко. Он не настаивал на чем-то параноидально, как это бывает у художников.
Когда он приехал в Москву, я поняла до какой степени он не хочет общаться с людьми. До какой степени он может быть неприятным человеком – и одновременно до какой степени очаровательным. Просто он хотел видеть только людей, которых он успел узнать и полюбить. Я увидела его неожиданное свойство: если он с кем-то вступает в эмоциональный контакт, он удивительно верен, он верный друг. Это видно, кстати, по тому, как долго они прожили с Джун, абсолютно понимая друг друга. А его верность Германии, Берлину, которые так с ним обошлись,– он ведь под конец жизни подарил свою коллекцию именно Берлину, а не Америке и не Франции.
Он потребовал, чтобы на его мастер-класс пришли только молодые фотографы, и проговорил с ними в два раза дольше, чем собирался. Он хотел быть полезным тем, кто приходит в профессию. Я помню, как его атаковали, как щелкали вспышками прямо перед его носом, я была рядом – и это ужасное ощущение. Я хотела вмешаться, но он, старый, усталый, больной, меня остановил – он сказал: "Дай им шанс! Я тоже был таким". Идиоты называют его циником и порнографом, для меня Хельмут Ньютон – художник высоких моральных качеств.
"Он знал себе цену, во всех смыслах"
АЛЕНА ДОЛЕЦКАЯ, главный редактор русского Vogue
Ньютон – целая эпоха, которую мы в России едва не пропустили. Он никогда не работал для русских журналов, мне всегда хотелось это исправить. В апреле мы связались с Ньютоном, и я рассказала о нашей идее – три разные стороны русской женщины. Одну из них – женщина-хозяин, женщина-монарх – я предложила Хельмуту. Это была его тема, к тому же я знала его особое отношение к России.
Обсуждение было очень кратким и очень деловым, мы быстро обо всем договорились, зато потом начались мучения, когда мы стали присылать ему моделей. Он прогонял одну за другой, одну за другой. Одно спасало – модели, которым говоришь: "Ньютон", отвечают, как на пароль: да, конечно, завтра, когда на кастинг приходить? "Уродина",– говорил он про девочку небесной красоты, и приходилось брать под козырек. А потом, согласившись на Колетт, он требовал, чтобы мы перекрасили ее в пепельно-платиновую блондинку. А натуральную пепельно-платиновую блондинку, очень известную, между прочим, модель, отверг с порога: "Снимать не буду! С примадоннами осточертело работать!" Если ему что-то не нравилось, он умел быть очень грубым.
Но он ведь был Ньютон и имел на это полное право, он знал себе цену, во всех смыслах. Он не торговался, он сразу объявлял цену за работу, исполинский гонорар по сравнению даже с тем, что платят фотографам Vogue, но обсуждению это не подлежало. Я помню, что не спала две ночи, пока ждала почту с готовой съемкой, а потом собрала всех своих: "Пойдем Хельмута смотреть", прежде чем открыть конверт. Когда открыла, у меня аж перехватило дух. Больше всего мне понравилось, как Хельмут играет в себя и получает от этого удовольствие. И было приятно получить от него письмо, что эта съемка – "лучшее, что я сделал за последние годы, и я немедленно помещу ее в книжку, над которой сейчас работаю".
У меня всегда было ощущение: если мы встретимся, эта встреча будет для меня очень важной, ну как любая встреча с гением. И я рада, что мы успели пообщаться через самое важное для него и для меня – через фото, через журнал, который мы сделали.

       АЛЕКСЕЙ Ъ-ТАРХАНОВ

Источник: КоммерсантЪ